Конверт был обычный, с окошком, как у платёжек за свет. Вера Петровна вскрыла его ножом для масла — хороший нож лежал в раковине с вечера, — вытряхнула лист на стол и подтянула к себе лампу.
Бумага плотная, с водяным знаком в углу: две дуги, похожие на скобки. «Вторая линия». Она прочитала сверху вниз, ничего не пропуская, как привыкла читать любые бумаги за двадцать шесть лет в бухгалтерии.
«Уважаемая Вера Петровна!
Напоминаем, что сеанс реконструкции голосового профиля по вашему договору № 15-4471 назначен на 14 ноября, 19:40, кабинет 3.
Сумма к оплате: 23 900 руб.
Оплата производится не позднее чем за два часа до начала сеанса».
Внизу, в рамке, стояла дата выставления счёта: 14 ноября.
Вера Петровна посмотрела на микроволновку. Часы показывали 23:10. На календаре, прилепленном к холодильнику магнитом с видом Ялты, было тринадцатое.
— Хорошо, — сказала она вслух. — Уже интересно.
Она ещё раз перечитала сумму. Двадцать три девятьсот — это была её пенсия, только чуть больше. За разговор.
Вера Петровна достала из шкафчика сухарики, пожевала один, не почувствовав вкуса, и пошла в комнату за папкой. Папка лежала на нижней полке, между альбомом с фотографиями и коробкой от тонометра. Резинка на ней задубела и растянулась, но держала.
Договор был подписан в две тысячи пятнадцатом. Восемь страниц, шрифт мелкий, но она помнила, что там написано, потому что читала его тогда три раза подряд и ещё раз — через неделю, уже трезво.
«Услуга реконструкции голосового профиля. Материалы: архив голосовых сообщений, текстовые фрагменты, видеозаписи, предоставленные клиентом».
Она тогда сдала всё, что у неё было: четырнадцать голосовых с телефона, которые так и не удалила, и переписку — Кирилл писал коротко, но много, иногда по три сообщения подряд, если злился.
Номер клиента в квитанции совпадал с номером в договоре. Тариф совпадал. Подпись внизу была её, поставленная десять лет назад шариковой ручкой, — с наклоном влево, как у матери.
Версия с чужим адресом отпала.
— Ладно, — сказала Вера Петровна.
Она набрала номер поддержки, указанный на обороте. Робот вежливо сообщил, что её звонок важен, что очередь — четыре человека, что среднее время ожидания — двадцать две минуты, и включил музыку. Музыка была ровная, без мелодии, как шум в трубах.
На двадцать третьей минуте женский голос сказал, что обращения рассматриваются в течение трёх рабочих дней, и предложил остаться на линии. Вера Петровна послушала ещё минуту и нажала отбой.
До завтрашнего вечера она сама ничего не решит. Значит, надо идти.
Офис был на первом этаже жилой девятиэтажки, между аптекой и ателье. Вывеска скромная, без подсветки: «Вторая линия. Голос остаётся». Внутри — светло, чисто, пахло кофе и разогретым пластиком. У стены стоял кулер, в углу две кабинки с наушниками, в одной кто-то сидел спиной ко всем и покачивался.
На ресепшене висела табличка с именем: Артём. Парню было лет тридцать, у него был бейдж на шнурке и усталые глаза человека, который к одиннадцати утра уже трижды объяснял одно и то же.
— Здравствуйте, — сказала Вера Петровна и положила на стойку квитанцию, а рядом — папку. — Вот.
Он посмотрел на бумагу, потом на неё. Взял квитанцию двумя пальцами, повернул к себе.
— Так. Номер клиента?
— В квитанции есть.
Артём постучал по клавиатуре. Экран отразился в его лице белым.
— Договор пятнадцатого года, — сказал он. — Архивное хранение. У вас, я вижу, ни одного сеанса.
— Ни одного. И не собиралась. Объясните мне, пожалуйста, что это за счёт.
— Счёт настоящий, — сказал Артём.
— Я в этом не сомневалась. Я сомневалась, что он мой. И почему на нём завтрашнее число.
Артём перевернул квитанцию, посмотрел на дату в рамке и вернул её на стойку.
— Датой проводки печатается. После перехода на новый биллинг машина ставит в квитанцию число, на которое назначен платёж, и отправляет за сутки, чтобы человек успел. Так у всех.
— А сегодня тринадцатое.
— Значит, отправили тринадцатого, а платёж назначен на четырнадцатое. — Он пожал плечами. — Криво, но не смертельно.
— И не ваш, — согласился он. — То есть выставлен на ваш аккаунт, но не по вашей услуге. У нас в марте базу сливали в новый биллинг, и там пакеты привязывались по номеру клиента. Если номер старый и совпал…
Он замолчал, будто сам себе не поверил.
— Совпал с чем? — спросила Вера Петровна.
— С пакетом «Возвращение». Шесть сеансов. Пять прошли, шестой назначен на завтра, на девятнадцать сорок. Пакет оплачен третьим лицом.
— Кем?
— Этого я вам не скажу.
— Почему?
— Потому что не имею права, — сказал он, и в его голосе не было ни капли торжества, только инструкция. — Могу сказать, что это не мошенничество. Это ошибка.
Вера Петровна выждала.
— Хорошо. А почему завтра? Почему не через месяц?
Артём пошевелил мышкой, и на экране что-то прокрутилось.
— Срок действия пакета истекает четырнадцатого в полночь. Последний возможный слот — девятнадцать сорок. Дальше он сгорает.
— Что значит «сгорает»?
— То и значит. Деньги не возвращаются, сеанс не проводится, пакет закрывается.
Вера Петровна села на стул у стойки. Не потому, что устала, — просто разговор стал длинным, а она не любила разговаривать стоя.
— Что за пакет? — спросила она. — Что вы там реконструируете?
— Реабилитационный, — сказал Артём тише. — Это когда человеку нужно ещё раз услышать… не важно.
— Важно.
Он посмотрел на неё, потом на дверь, потом опять на неё.
— Мальчик. Двадцать три года. Центр на Гагарина, четвёртый корпус. После аварии с февраля не разговаривает. Вообще. Курс рассчитан на шесть сеансов, пять уже прошли. После четвёртого он сам взял ложку. После пятого сказал «мама» — первый раз за полгода. Врачи говорят: если сейчас прервать, откатится назад. А второй такой курс семье не потянуть, он стоит как машина.
Артём остановился и подобрал лицо обратно, как уронил.
— Извините. Я не должен был.
— Не должны были, — согласилась Вера Петровна.
Она положила ладони на папку и подержала.
— Значит, если я откажусь, он не услышит.
— Если вы откажетесь до полуночи, сеанс аннулируется. Деньги ему вернут.
— Деньги ему не нужны.
— Не нужны, — сказал Артём.
В кабинке у стены человек снял наушники, потёр лицо и заплакал — беззвучно, аккуратно, вытирая глаза тыльной стороной руки, чтобы не размазать. Вера Петровна отвернулась.
— Есть вариант, — сказал Артём. — Мы можем провести ваш сеанс в этом же слоте. Формально пакет будет считаться исполненным, я оформлю возврат…
— А он?
— А ему вернут деньги.
Вера Петровна усмехнулась, коротко и невесело.
— Вы сейчас предлагаете мне занять его место и говорите, что это честно.
— Я предлагаю вам подумать, — сказал Артём. — Технически всё сходится. Слот ваш по документам.
— А по совести?
Он ничего не ответил, и это было честнее любого ответа.
— Что именно я услышу? — спросила она.
— Голос. Манеру. Слова-паразиты, паузы, смех. Мы собираем из фрагментов, которые вы сдали. Он будет отвечать на ваши вопросы.
— Отвечать?
— Реагировать. Это не запись, это реконструкция. Но, — Артём поднял палец, — он не думает. Понимаете? Он не знает того, чего не говорил вам при жизни. Он не вспомнит то, чего нет в архиве. И он не будет вас прощать, потому что он не он.
— А кто?
— Ваш сын, каким он был в сообщениях, — сказал Артём. — И каким вы его помните. Больше ничего.
Вера Петровна кивнула. Она и так это знала, но услышать было нужно.
Последний раз она слышала его голос за четыре дня до того, как всё кончилось. Не смерть — смерть ей сообщили отдельно, и она поместилась в четыре минуты: звонок, «вы мать Кирилла Андреевича?», «да», «присядьте». А этот разговор был обычный.
Она позвонила в обед.
— Кирилл, ну сколько можно.
— Мам, я на объекте.
— Я третий день звоню.
— Я перезвоню.
— Ты всегда перезваниваешь через неделю.
— Ну вот сейчас через неделю и перезвоню. Всё, я побежал.
И она сказала:
— Ну и беги.
Он не обиделся. Он, наверное, даже не услышал — там что-то грохотало, кто-то кричал в стороне, у него всегда кто-то кричал в стороне. Но она это сказала, и оно осталось последним.
Десять лет она хотела не сына. Она хотела переиграть эти две секунды. И всё это время тихо на это надеялась — не на технологию, нет, она в технологию не верила, — на что-то другое, чему названия не было, и от этой надежды было стыдно, как от привычки разговаривать с фотографией.
А ей предлагали не переиграть. Ей предлагали услышать, как он говорит «ничего, мам» — потому что он всегда так говорил, когда она давила, — и это «ничего» будет собрано из его же слов, сказанных в других обстоятельствах, в другой жизни, где он ещё был жив.
Она посмотрела на Артёма.
— Он мне ответит то, что я сама в него вложила.
— Да, — сказал Артём.
— И я уйду с этим домой и буду думать, что поговорила с сыном.
— Многие так и делают.
— Я знаю, — сказала Вера Петровна. — Поэтому и спрашиваю.
Она открыла папку, достала ручку — свою, из кармана, с синим колпачком, — и положила перед собой квитанцию.
— Дайте отказ.
Артём не двинулся.
— У вас есть время до девятнадцати сорока.
— Я знаю, сколько у меня времени.
— Я могу отложить оформление. Вы придёте вечером, если…
— Молодой человек, — сказала Вера Петровна. — Оформляйте сейчас. Пока я ещё могу.
Он посмотрел на неё, потом кивнул и достал бланк. Печатал медленно, двумя пальцами, как печатают люди, которым редко приходится это делать. В кабинке у стены человек уже надел куртку и уходил, и дверь за ним закрылась с мягким стуком.
— Здесь подпишите, — сказал Артём. — И здесь. Это отказ от сеанса. Это — согласие на перераспределение пакета. Он вернётся владельцу в полном объёме, срок продлят на сутки, потому что сбой наш.
Вера Петровна подписала оба листа. Почерк был тот же, что десять лет назад, только буквы стали мельче.
— Готово, — сказал Артём. — Пакет закрыт. Владельцу я позвоню сам, сегодня. Скажу, что слот освободился и срок продлили на сутки.
— Скажите, что это сбой. Что я ни при чём.
— Скажу.
Она сложила квитанцию вчетверо и убрала во внутренний карман, к папке. Спросила, уже вставая:
— А вы сами слышали?
Артём помолчал.
— Слышал, — сказал он. — Один раз. Больше не хочу.
— Почему?
— Потому что это очень хорошо сделано, — сказал он.
На улице было сыро и ветрено, лужи стояли под клёнами, и с крыши ателье капало в жестяной отлив с ритмичным стуком.
Вера Петровна отошла от крыльца, сунула руку в карман, нащупала край квитанции, вытащила её, развернула, посмотрела на сумму. Урна была в двух шагах, зелёная, с придавленной крышкой.
Она сложила бумагу обратно и убрала в карман.
Дома — суп, посуда, вечернее «Спокойной ночи, малыши» из соседней квартиры через стену. До этого было ещё далеко, и она шла не спеша, потому что спешить было некуда.
И на середине двора, у второй парадной, Вера Петровна сказала — тихо, себе под нос, как говорят с человеком, который идёт рядом и никуда не торопится:
— Ну и беги. Я не всерьёз.
Она подумала и добавила:
— Перезвони, когда сможешь. Я подожду.
Она толкнула дверь, вытерла ноги о решётку и стала подниматься. На площадке между третьим и четвёртым, как всегда, не горела лампочка, и ступеньки она считала на ощупь — их было девять.