У заговора, который готовился годами, был назначен главный. В решающее утро он не вышел к своим.
Речь про 14 декабря 1825 года и князя Сергея Петровича Трубецкого. Гвардии полковник, князь, участник Отечественной войны и заграничных походов. Тайное общество выбрало его диктатором восстания. На Сенатской площади в тот день он не появился.
Это не позднейшая легенда. Здесь сходятся почти все, кто писал о том дне: и сам Трубецкой на следствии, и другие участники. На площади его не было ни утром, ни днём.
Но сказать «не пришёл и всё испортил» — не объяснить ничего. Слишком удобно. Давайте разбираться, как вышло, что у выступления оказалась пустая командирская ставка, и что это говорит о самих декабристах.
Почему именно декабрь
Начнём с неразберихи, в которой оказалась страна. Александр I умер в Таганроге 19 ноября (1 декабря) 1825 года. Наследник по закону — его брат Константин, но тот ещё раньше отказался от престола в пользу младшего брата Николая. Отказ был оформлен, но держался в тайне. Сначала присягнули Константину, потом выяснилось, что присягнули не тому, и назначили новую присягу — Николаю, на 14 декабря.
В этой щели между двумя присягами и возник план. Пока войска не присягнули новому императору, заговорщики рассчитывали вывести свои части к Сенату и заставить сенаторов объявить манифест — о созыве представителей, о конституции, о том, чтобы судьбу престола решала не воля одного человека. Дальше начиналась самая туманная часть: вариантов было много, а согласия между ними не было.
Князя выбрали не случайно
Трубецкой в этой истории не случайный человек. Один из основателей первых тайных обществ — Союза спасения, Союза благоденствия, затем один из руководителей Северного общества. По взглядам скорее умеренный, склонный к осторожности. Не Каховский с пистолетом, не горячий Рылеев. Из тех, кто привык взвешивать.
Именно поэтому его и выбрали. Заговорщикам нужен был человек, которого можно предъявить солдатам: полковник, аристократ, с боевыми наградами, с репутацией. Чтобы выступление не выглядело бунтом поручиков. Чтобы был тот, кому подчинятся не из страха, а по привычке.
План на бумаге выглядел стройно. А стройность на бумаге имеет свойство ломаться о первый реальный шаг.
Ночь накануне
В ночь на 14 декабря у Рылеева собрались участники. Обсуждали, спорили, распределяли роли. Трубецкой там был. Диктатора определили. По одним свидетельствам, он согласился не без колебаний; по другим — просто не успел или не смог отказаться. Источники дают разные оттенки, и точное состояние человека за столом под утро мы не восстановим. Важно другое: роль он принял.
А утром произошло то, чего в плане не было: диктатор не вышел на сборный пункт.
Что известно о его утре
Это самое скользкое место для любого, кто хочет рассказать историю точно. Полной картины того, как Трубецкой провёл утро 14 декабря, у нас нет. Данные неполны и местами противоречат друг другу.
Часть показаний идёт от него самого — но давал он их уже после ареста, под давлением, понимая, что каждая фраза может стоить головы. Другая часть — воспоминания участников, записанные годы и десятилетия спустя. Обе группы источников ценны, но ни одна не даёт стенограммы.
Что подтверждено твёрдо: на Сенатской площади Трубецкого не было ни утром, ни днём. Это признают и он сам, и другие. Известно также место его ареста — в ночь с 14 на 15 декабря он находился в доме австрийского посла, графа Лебцельтерна.
А вот что происходило между утром и этой ночью, реконструируется с оговорками. В воспоминаниях встречаются версии, что он выходил из дома, видел начало событий и повернул назад; что почти не покидал квартиры; что появлялся в отдалении, но так и не подошёл. Называть какую-то из них доказанным фактом я не стану — данных для этого нет.
Можно осторожно предположить, и это именно предположение, что утренние новости оказались хуже, чем он рассчитывал. Ждали, что выйдет больше частей. Ждали, что дело пойдёт быстро и согласованно. А на деле всё шло иначе. У человека его склада — осторожного, склонного к сомнению — это могло вызвать ощущение, что затея рушится на глазах. Но подчёркиваю: это реконструкция, а не документ.
Не будем изображать его трусом, каким его потом охотно малевали. И не будем задним числом делать из него героя. Он был человеком, которому выпала роль, оказавшаяся ему не по силам. Это разные вещи.
Площадь без него
А теперь перенесёмся туда, где всё происходило.
Около одиннадцати часов утра на Сенатскую площадь вышел Московский полк. Потом присоединились части Гвардейского экипажа и лейб-гренадеры. Всего, по разным оценкам, собралось около двух-трёх тысяч солдат и матросов. Не маленькая толпа — но и не армия, способная диктовать свою волю всей столице.
Офицеры вывели людей, как и задумывалось. А дальше не сложилось ясной команды. Собравшиеся части стояли. По свидетельствам, участники ждали диктатора, спрашивали, где Трубецкой, и не получали ответа. Кто-то предлагал двигаться к Зимнему дворцу, кто-то — занять другие объекты, но общего решения не было. Время шло, а стояние — это не позиция, а промежуток, который надо чем-то заполнить.
Пока восставшие ждали, ждать не собиралась другая сторона. Николай I стягивал к площади верные войска — по разным оценкам, значительно больше, чем вышло на Сенатскую. И вот здесь важная деталь, которую часто упускают: у восставших не было не только приказа, но и заранее согласованного центра, который этот приказ мог бы отдать. Единый руководитель на бумаге существовал; на деле его не оказалось. А второго не назначили — потому что назначен был первый. Когда один человек отвечает за всё, остальные ждут его сигнала.
Около полудня на площадь приехал генерал Милорадович — известный и уважаемый военный, герой 1812 года — уговаривать солдат вернуться. Он обращался к ним, и его, вообще говоря, слушали. И тут прозвучал выстрел. Пётр Каховский смертельно ранил Милорадовича. После этого разговор закончился, и события пошли по самому жёсткому сценарию.
К вечеру к площади подтянулись новые части и артиллерия. Николай получил то, чего у восставших не было: время и единое распоряжение. Приказ открыть огонь был отдан ближе к вечеру, и картечь решила всё за считаные минуты. То, что не удалось сделать уговорами, сделали пушки.
Число погибших 14 декабря называют по-разному. Официальные сводки того времени дают десятки убитых, но эти цифры почти наверняка занижены: их собирали по донесениям, а не по телам. Исследователи называют куда более широкий диапазон, вплоть до нескольких сотен. Точной цифры нет и, скорее всего, уже не будет. Честнее сказать «по разным оценкам», чем изображать точность, которой у нас нет.
К ночи всё было кончено. Площадь очистили, начались аресты.
Дом австрийского посла
Трубецкого арестовали в ночь с 14 на 15 декабря в доме австрийского посла, графа Лебцельтерна. Зачем он туда пришёл, объясняют по-разному. Одни говорят, что он искал возможности выехать за границу. Другие — что рассчитывал укрыться у человека, связанного с ним родственными узами. Третьи видят здесь просто растерянность человека, которому некуда было деться. Точного ответа нет, и делать из одной версии факт я не стану.
Известно другое. На следствии он вёл себя не как герой и не как трус, а как человек, понимающий тяжесть своего положения. Давал показания, называл имена, объяснял. Его приговорили к смертной казни — отсечению головы, — но казнь заменили вечной каторгой. Он прошёл Читу, Петровский Завод, десятилетия в Сибири. Освободился по амнистии 1856 года. Умер в Москве в 1860-м, пережив почти всех, кто стоял с ним на площади и не стоял тоже.
Его жена, Екатерина Ивановна, урождённая Лаваль, поехала за ним. Это, пожалуй, самое сильное, что вообще связано с этой историей. Пока одни подсчитывали, кто кого предал, а кто просто не пришёл, она собралась и поехала в Сибирь. К человеку, которого выбрали диктатором и который диктатором не стал.
Так в чём же дело
Вернёмся к главному.
Соблазнительно объяснить провал 14 декабря очень просто: был бы Трубецкой на площади — всё пошло бы иначе. Удобная версия. Только она не выдерживает проверки.
Даже если бы он вышел — что конкретно он сделал бы? Отдал бы приказ? Какой именно? Куда вести? К Сенату, который пуст и заперт? К Зимнему дворцу, куда без артиллерии и численного перевеса идти бессмысленно? Плана на случай, если сенаторы не выйдут, если Николай быстро стянет войска, если часть частей не примкнёт, — этого плана не было. Он не лежал в кармане у диктатора.
У восстания с самого начала не хватало не одного человека, а целого набора: ясной конечной цели, представления, что делать при сопротивлении, согласия между участниками о форме правления. Трубецкой своей неявкой не создал эти проблемы. Он их показал — как прожектор, высветивший слабое место конструкции.
Вот что действительно важно в этом эпизоде. Заговорщики назначили диктатора, потому что понимали: без единого руководства дело не пойдёт. И оказалось, что единое руководство у них было только на бумаге. Человек, которого выбрали центром, утром не вышел на площадь. И никто — ни Рылеев, ни Оболенский, ни другие — не сумел этот центр заменить. Не потому, что все были бездарны. А потому, что так устроен план: когда один назначен отвечать за всё, остальные складывают с себя ответственность и ждут.
Утро, которое всё решило
14 декабря 1825 года — это не про то, как один князь погубил великое дело. Это про то, как около двух-трёх тысяч человек вышли на площадь и оказались в тупике, потому что заранее не решили самого простого: кто отдаёт команды и куда идём.
Трубецкой мог бы стать тем, кто это решил. Мог бы вывести дело куда-то дальше или хотя бы провалить его осмысленно. Он не стал. Он провёл это утро вдали от того места, где его ждали, и вошёл в историю не как диктатор, а как человек, которого на площади не было.
И вот здесь честный вывод будет двойным. Осуждать одного Трубецкого за всё — так же неверно, как снимать с него ответственность её отсутствием. Он не спас и не сломал восстание в одиночку. Он оказался той деталью, которая наглядно показала: механизм не работал с самого начала.
Декабристы подвели себя не потому, что один человек не пришёл. А потому, что поверили: достаточно назначить главного и на этом всё сложится. Площадь и один не вышедший к своим человек — честная иллюстрация того, как легко даже самое искреннее дело рассыпается без управления.