Пятнадцатого ноября 1988 года с Байконура ушёл корабль, в кабине которого не сидел никто. Два витка вокруг Земли, сход с орбиты, атмосферный спуск, заход на посадку — всё это машина сделала сама. На аэродроме «Юбилейный» она остановилась, отклонившись от оси полосы примерно на полтора метра.
Полёт занял около 205 минут — в официальных материалах встречается и 205, и 206, разница тут скорее в том, как считали, а не в том, что происходило. И вот с чего стоит начать: испытание прошло без катастрофического сбоя, без потери машины, без срыва задачи. А программу через несколько лет закрыли. Причём не потому, что корабль не полетел, а потому, что летать ему стало незачем — и, если совсем честно, не на что.
Разбираться в этом интереснее не с посадки, а с решения. Потому что решение было принято задолго до того, как «Буран» вообще появился на свет.
Постановление старше главного страха
Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 132-51 подписано 17 февраля 1976 года. Документ предусматривал создание многоразовой космической системы — для противодействия расширению военного использования космоса вероятным противником, а также для задач Министерства обороны, науки и народного хозяйства. Заказчиком системы назначили именно военное ведомство. Существенная деталь: программа родилась не из мечты о красивых орбитальных перелётах, а из опасения, что космос вот-вот станет ещё одной площадкой военного соперничества.
Теперь про знаменитый сюжет с «нырком» к Москве. Доклад Института прикладной математики о возможном сближении Shuttle с советской столицей, подписанный Мстиславом Келдышем, датируется 24 марта 1976 года. То есть больше чем через месяц после постановления. Это не значит, что страха не было. Это значит, что доклад не мог быть первопричиной решения — он появился позже и, скорее всего, укрепил уже принятый курс. Хронология здесь не занудство, а способ отличить реальный мотив от удобного объяснения задним числом.
И сразу уточним термины, чтобы не путаться. «Буран» — орбитальный корабль. «Энергия» — ракета-носитель. «Энергия — Буран» — весь комплекс. Без этого разделения разговор разваливается.
Сходство есть. Простой копии нет
Начну с того, что неудобно для версии о полном копировании. Корабли действительно похожи внешне, и делать вид, что это случайность, — лукавство. Американские материалы изучались. Заданные характеристики сознательно делали сопоставимыми: выведение до 30 тонн на орбиту высотой около 200 километров, возвращение до 20 тонн. Плюс близкие по размеру грузовые отсеки и похожие условия аэродинамического спуска. Именно это во многом и объясняет, почему две машины так напоминают друг друга.
А теперь то, из-за чего слово «копия» перестаёт работать.
У Space Shuttle три главных маршевых двигателя стоят на самом орбитальном корабле и получают топливо из огромного внешнего бака. У «Бурана» таких двигателей выведения нет вообще. Тягу на участке подъёма создаёт отдельная ракета — «Энергия». Из этого следует не косметическое, а принципиальное отличие: «Энергия» проектировалась как самостоятельный сверхтяжёлый носитель под разные тяжёлые грузы, а «Буран» был лишь одним из вариантов её полезной нагрузки.
И есть подтверждение из практики. 15 мая 1987 года «Энергия» ушла в свой первый полёт — без всякого «Бурана», с аппаратом «Полюс» («Скиф-ДМ»). Ракета свой участок отработала штатно, а вот сам аппарат на расчётную орбиту не вышел из-за ошибки уже после отделения. Это отдельная история с собственным финалом, но для нас важен сам факт: носитель летал и сам по себе. Бак для челнока так себя не ведёт.
Именно здесь ломается самая удобная формула — «просто украли». Она неплохо объясняет облик корабля и почти ничего не объясняет про архитектуру комплекса. А архитектура — это и есть ответ на вопрос, что именно строили.
Добавлю ещё один слой, который обычно выпадает. 24 февраля 1976 года, через неделю после постановления, было создано НПО «Молния» — специально под разработку орбитального корабля. Его генеральным директором и главным конструктором стал Глеб Лозино-Лозинский, авиационный конструктор, который до этого руководил работами по советской авиационно-космической системе «Спираль». Коллектив собирали из специалистов нескольких авиационных и ракетно-космических организаций. Иными словами, у проекта был не только чужой образец перед глазами, но и свой задел за спиной. Это не отменяет влияния американской системы — оно было. Но превращает «копирование» в более скучное, зато правдивое слово: ориентация на сопоставимые задачи.
Автоматика, которую отрабатывали годами
Автоматическая посадка 1988 года иногда подаётся как эффектный фокус: мол, сел сам, никто не ожидал. Ожидали. Готовились.
Автоматику отрабатывали последовательно — сначала на самолётах-лабораториях МиГ-25, Ту-134 и Ту-154, затем на атмосферном аналоге БТС-02, оснащённом четырьмя турбореактивными двигателями. Лётно-конструкторские испытания этого аналога шли в 1984–1988 годах. То есть за четвёркой цифр «1988» стоит не один удачный день, а несколько лет проб, доводок и полётов, в которых будущий корабль учился вести себя в атмосфере.
Здесь важна развилка, где легко ошибиться в другую сторону. Говорить, что посадкой «управляли с Земли», неправильно. Решения принимал бортовой вычислительный комплекс по заложенным алгоритмам. Наземные службы следили за состоянием корабля, контролировали ход полёта, но не вели его за руку. Разница принципиальная: это была не телеуправляемая машина, а машина с собственной логикой.
И ещё одно уточнение по формулировкам. Не стоит называть это первой автоматической посадкой в истории авиации — так можно случайно попасть в спор, который к теме не относится. Корректнее иначе: уникальная полностью автоматическая посадка крылатого орбитального корабля после космического полёта. Длинно, зато без вранья.
Полёт, который должен был быть не последним
О самом полёте: старт с Байконура, два витка, сход с орбиты, автоматический спуск и посадка. Никаких признаков того, что система исчерпала себя или показала непреодолимый дефект. Совсем наоборот — это выглядело как начало испытательного цикла.
Так оно и планировалось. После первого беспилотного старта предполагались новые испытания и пилотируемые полёты, для них готовили лётчиков и космонавтов. Беспилотный вариант для первого раза — обычная осторожность, а не приговор программе. Если бы всё шло по задуманному, дальше в кабине должны были появиться люди.
Ещё одна деталь, которую часто теряют. Система в том полёте не была полностью многоразовой. Вернулся орбитальный корабль. Спасение боковых блоков «Энергии» проектировалось, но в первых пусках не реализовывалось. Так что слово «многоразовая» применительно к тому конкретному старту требует оговорки, иначе получается картинка красивее реальности.
Заказчик исчез раньше ракеты
В 1990 году работы приостановили. В 1993-м программу закрыли. Здесь очень хочется найти одну виноватую причину — и вот как раз этого делать не стоит. Официальные российские источники связывают финал с резким сокращением финансирования и признанием эксплуатации комплекса экономически нецелесообразной. Плюс распад СССР, который разрушил прежнюю систему заказов и промышленной кооперации.
С деньгами разберусь осторожно. В литературе встречаются оценки стоимости программы примерно от 14 до 16,5 миллиарда советских рублей, но эти цифры могут считаться по разным методикам — с инфраструктурой или без, с двигателями отдельно, за какой период. Приводить одну из них как окончательную я не стану. Дорого — это то, что можно утверждать без риска.
И вот тут стоит вернуться к началу. Программа выросла из военной логики: у вероятного противника появилась система с потенциально широкими возможностями, и на неё решили ответить своей. Версия о конкретном американском плане сброса ядерного боеприпаса по Москве с борта Shuttle остаётся гипотезой — доказательств существования такого оперативного плана нет. Но само опасение иметь дело с новым военным инструментом было настоящим. Программа держалась на этом опасении и на заказчике, который его разделял.
А дальше произошло то, чего никакая автоматика не предусмотрит. Прежний заказ исчез. Система, которую строили под конкретную большую задачу, осталась без заказчика. При этом сама она никуда не делась — стояла, летать умела, требовала денег на эксплуатацию и ждала решения.
Возвращаясь к пустой кабине
«Буран» вернулся из космоса и сел на полосу полностью сам, без экипажа, с отклонением около полутора метров. Уникальная полностью автоматическая посадка крылатого орбитального корабля после космического полёта. Это факт, и он никуда не денется.
Но техническая удача и живучесть проекта — разные вещи, и здесь они разошлись особенно наглядно. Одна безупречная посадка не спасает программу, если на следующий день у неё нет заказчика, бюджета и страны, ради которой всё затевалось. «Буран» не проиграл своему полёту. Он попал в момент, когда выигрывать стало некому.