Нюрнбергский палач Франц Шмидт получал от города дом, жалованье и вполне официальный статус. Жильё для его семьи специально ремонтировали и расширяли — не из почёта, а потому что палач был нужен. Но те же горожане держались от него на расстоянии. Как такое возможно?
Сразу оговорюсь: название темы обещает «средневекового палача», а самые подробные документы относятся к германским городам XVI–XVII веков, то есть уже к позднему Средневековью и раннему Новому времени. Шотландский локман и французские обычаи — отдельные региональные примеры. Поэтому «средневекового палача вообще» тут не будет, только конкретные города и их правила.
Нужная, но «бесчестная» профессия
Палач в массовом сознании — фигура мрачная и одинокая: живёт где-то у стены, с ним не здороваются, его дом обходят стороной. Документы XVI–XVII веков эту картинку заметно портят. В Нюрнберге и Бамберге палачи были городскими служащими с контрактом, жильём и доходом, который позволял содержать семью. И одновременно — людьми, которых те же горожане держали на дистанции.
Вот этот парадокс, по-моему, и есть главный. Посмотрим, как была устроена профессия, которая нужна властям и нелюбима горожанами.
Не только казни
Начнём с того, чем палач занимался в обычные дни. Если коротко — неприятной работой, которую другие делать не хотели.
Смертная казнь была лишь частью работы. В городских судебных системах Северной и Центральной Европы палач мог участвовать в пытках, исполнять телесные наказания, сопровождать осуждённых, следить за состоянием эшафота и орудий. Набор работ сильно зависел от места: где-то в его ведение попадали и трупы, и тела самоубийц, и павшие животные.
В шотландских городах такая должность называлась «локман», и круг обязанностей там был особенно широк. Местный исполнитель наказаний чистил уборные, убирал кровь с рынков, отлавливал бродячих животных. Но это отдельный шотландский пример, преимущественно раннего Нового времени, — общеевропейскую норму по нему выстраивать нельзя.
По сути, в ряде городов палач был не столько «карающей рукой правосудия», сколько человеком на все неприятные работы. Властям так было удобно: неприглядные задачи закрепляли за одним человеком, а потом удивлялись, почему от него шарахаются.
Династии, а не случайные люди
Тут есть ещё один ходячий миф — будто палачами становились бывшие преступники, которых приставили к топору. Такое могло случаться. Но для германских земель исследователи говорят о другом: профессия нередко передавалась по наследству.
Известны, например, Генрих Шмидт, служивший в Бамберге, и Франц Шмидт, работавший в Нюрнберге в конце XVI — начале XVII века. Оба — из одной профессиональной среды, и это не случайность: в ряде мест палач не мог рассчитывать на членство в ремесленных цехах и гильдиях, общение чаще ограничивалось узким кругом. Так складывались династии. Городу это было даже удобно: не нужно каждый раз искать новичка на должность, от которой отказываются все, кому есть куда пойти.
Сколько платили
Единой «европейской» зарплаты палача не существовало. Это важно помнить, когда читаешь про «богатых палачей» или, наоборот, про нищенское существование.
В одних местах палач получал постоянное жалованье. В других — плату за каждое действие: за пытку, за казнь, за уборку. Небольшие города иногда не могли содержать штатного специалиста и прибегали к временным или местным исполнителям.
Вот показательный пример. Генрих Шмидт в Бамберге получал около 50 гульденов в год. По меркам того времени это примерно уровень пастора или школьного учителя в его городе: не богатство, но и не нищета. А Франц Шмидт в Нюрнберге получил условия заметно лучше — жалованье, жильё, натуральные выдачи и дополнительную оплату отдельных услуг.
Но каждую такую цифру можно читать только вместе с городом, должностью и датой. Пересчитывать гульдены в современные деньги я бы не стал: слишком много неизвестных. Ясно другое — единой модели оплаты не существовало: где-то платили за службу, где-то за каждую процедуру, а где-то совмещали оба варианта.
Были и совсем другие модели. Во Франции Старого порядка существовала привилегия droit de havage: палач имел право на установленную долю товаров на рынке. Звучит экзотично, но по сути это местная натуральная компенсация за службу, а не общеевропейское правило. В ряде городов такая привилегия вызывала протесты торговцев — кому понравится кормить человека, которого они же ставят ниже себя?
Подработки
Казни происходили нерегулярно, и палач не мог сидеть и ждать следующего приговора. Часть будничных обязанностей вроде уборки отходов и работы с павшими животными уже была частью должности. Но существовали и дополнительные источники дохода: в германских городах палач мог надзирать за публичными домами, а в Шотландии локман брал на себя коммунальные работы, о которых уже шла речь. Принцип в обоих случаях похож: к палачу шло то, к чему не хотели прикасаться другие.
Некоторые умели извлекать из этого и неожиданную выгоду. Тот же Франц Шмидт подрабатывал костоправом и целителем. Любопытный поворот: человек, которого городская среда считала «бесчестным», был кому-то нужен как лекарь. Почему именно к нему шли за помощью, источники в переданных материалах не объясняют. Факт остаётся фактом — и без дополнительных объяснений он достаточно неудобный для привычной картинки.
Жильё: обязательно ли за стеной?
Популярная версия гласит: палачи жили за городской стеной, на окраине, рядом с местом казни. Иногда так и было. Но документы по Нюрнбергу и Бамбергу показывают другую практику.
Шмидтам предоставили муниципальное жильё. В случае Франца дом специально ремонтировали и расширяли — город явно вкладывался в своего исполнителя. У Генриха в Бамберге тоже был городской дом, правда тесноватый: жить приходилось вместе с помощником.
Где именно стояли эти дома, материалы не уточняют. Поэтому ограничусь тем, что подтверждено: в ряде германских городов палач жил не в избушке за воротами, а в доме, который выделил город. Дистанция определялась не только адресом, но и статусом.
Почему сторонились, если платили?
Палача считали «бесчестным» человеком. Не потому, что он был жестоким садистом, — жестоким в ту эпоху был сам судебный механизм. Одной из причин было то, что его работа касалась нечистоты: крови, трупов, телесных отправлений. В правовых воззрениях ряда регионов палача и живодёра относили к «бесчестным» профессиям — занятиям, которые оставляют на человеке несмываемую печать.
Отсюда и ограничения. В ряде мест палача не пускали в ремесленные цеха и гильдии, ограничивали в участии в церковной жизни, сторонились в быту. Насколько строго всё это соблюдалось, зависело от города и времени: единого кодекса «как избегать палача» Европа не выработала.
Но здесь важна оговорка. Социальное презрение не означало юридического бесправия. Палач оставался официальным городским служащим, получал жильё и жалованье, содержал семью. Город не выкидывал его на обочину — город использовал его и одновременно отгораживался от него. Это не «изгой с топором», а официальный городской исполнитель судебных решений.
Получается картина, которая объясняет многое. Город расширяет дом для палача — но не пускает его за общий стол. Город платит ему жалованье — но не даёт забыть, что он не такой, как все. В ряде городов палач был нужен правосудию, и дистанция между ним и остальными горожанами сохранялась независимо от того, сколько он получал. Так было проще: эту работу делает не «наш человек», а тот, кто и так испорчен.
При этом не стоит говорить о «средневековом палаче вообще». В Нюрнберге, Бамберге, шотландских городах и во Франции правила были разными: где-то дом и жалованье, где-то плата за каждую процедуру, где-то право на долю рыночных товаров. Да и «средневековье» здесь условно: самые подробные записи о Шмидтах относятся к XVI–XVII векам, то есть уже к раннему Новому времени.
По-моему, именно этой сложности и не хватает в привычных историях о мрачных изгоях с топором. Реальность оказалась скучнее и интереснее: не романтическое отвержение, а холодный расчёт. Городу нужен был человек, который возьмёт на себя кровь, грязь и страх. Ему заплатили, дали крышу над головой — и сделали вид, что не знакомы. Сделка честная. Только вот династии палачей подсказывают: платить за неё приходилось дольше, чем длился один контракт. Стигма переживала должность.