Есть одна популярная модель, которая встречается во многих пересказах: мол, Николай II был расстрелян по приговору народа. Часто вспоминают формулировки «народный суд» и «воля революции». Звучит весомо. Почти юридически.
Проблема только одна: в официальной телеграмме, отправленной из Екатеринбурга в Москву сразу после расстрела, написано прямо противоположное. Там сказано, что Николай Романов «мог избежать народного суда», поэтому Президиум областного Совета, «исполняя волю революции», постановил его расстрелять.
Вдумайтесь. Из этой формулировки следует, что к моменту расстрела суда не состоялось. И вместо того чтобы организовать суд, расстреляли.
Откуда же взялась формула «приговор народа»? И что на самом деле произошло в подвале Ипатьевского дома? Разберёмся по документам.
Проект суда
Идею суда над бывшим императором действительно обсуждали. 20 февраля 1918 года Совнарком под председательством Ленина рассматривал вопрос о подготовке следственных материалов, переводе Николая Романова и месте будущего процесса.
Проект существовал — это не легенда, есть запись заседания. Но именно что проект. До суда дело не дошло.
Почему — вопрос открытый. Военная обстановка менялась каждый день, гражданская война набирала обороты, Екатеринбург находился под угрозой наступления Чехословацкого корпуса. Для меня здесь главный вопрос не в том, почему не стали судить, а в том, кто и в каком формате принял окончательное решение, если проект суда был закрыт.
Узкий круг
В сохранившихся документах решение представлено как постановление Президиума Уральского областного Совета — узкого местного органа.
Ключевые фигуры: Александр Белобородов — председатель облсовета; Филипп Голощёкин — уральский военный комиссар; Яков Юровский — комендант «Дома особого назначения». Тот самый человек, который непосредственно командовал расстрельной командой.
Самого протокола заседания Президиума не сохранилось. Историки знают о решении из телеграмм, отправленных уже после события. Это важно: мы не видим, как именно принималось решение, кто голосовал, были ли возражения. Перед нами только результат.
По словам Юровского, вечером 16 июля Голощёкин сообщил ему, что решение пора приводить в исполнение. Условное сообщение якобы пришло из Перми. Телеграмма не сохранилась, отправитель не установлен — делать из этого однозначный вывод о московском приказе нельзя. Прямой документ отсутствует.
Тем не менее согласно сохранившимся телеграммам и последующим постановлениям решение остаётся актом местной власти, оформленным задним числом. И это уже сильно расходится с образом «всенародного приговора».
Одиннадцать, а не один
В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в полуподвальном помещении Ипатьевского дома были убиты 11 человек. Николай Романов, его жена Александра Фёдоровна, их дети — Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей. А также врач Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, комнатная служащая Анна Демидова и камердинер Алоизий Трупп.
Судебного приговора, который зачитывают перед казнью, не существовало. Юровский мог объявить решение Президиума областного Совета — но это не судебный приговор, а уведомление об уже принятом политическом решении. Разница принципиальная.
Судья выносит решение на основании закона и доказательств. Комендант выполняет распоряжение. Юровский действовал как комендант, а не как судья.
Подготовка к расстрелу была заранее спланирована. Юровский определил состав команды, подготовил исполнителей, заключённых перевели в нижнее помещение. Это была спланированная операция, а не стихийная расправа. Но и не судебная процедура. Детали реконструкции — кто стрелял первым, каким оружием, в какой последовательности — в поздних свидетельствах участников расходятся. Схема в целом ясна, точные обстоятельства каждого выстрела остаются предметом спора.
Два сообщения для двух адресатов
17 июля в Москву ушла телеграмма. Тот самый текст: «Николай Романов расстрелян, его семья эвакуирована в надёжное место».
Это была ложь. К моменту отправки телеграммы вся семья и четверо сопровождающих были мертвы. Никого не эвакуировали.
Также 17 июля была отправлена шифрованная телеграмма от Белобородова секретарю Совнаркома Горбунову — в ней сообщение об участи всей царской семьи.
Две версии одного события. Официальная — с формулой об эвакуации. И закрытая — для узкого круга.
На следующий день, 18 июля, Президиум ВЦИК «признал решение Уральского областного Совета правильным». Одобрил уже совершённую казнь. Документально зафиксировано именно последующее одобрение — прямой сохранившийся приказ за подписями Ленина или Свердлова не обнаружен.
19 июля «Известия» и «Правда» опубликовали официальное сообщение. В нём фигурировали «народный суд» и «воля революции». Язык политической риторики превратил внесудебную расправу в акт исторического правосудия.
Что мы знаем и чего не знаем
Установлено точно: суда не было; в сохранившихся документах решение представлено как постановление узкого круга уральских руководителей; центральная власть одобрила его постфактум; официальное сообщение скрывало убийство семьи словами об «эвакуации».
Что остаётся спорным: личная роль Ленина и Свердлова. Прямого письменного приказа из Москвы не обнаружено. Есть косвенные свидетельства, телеграфные контакты, поздние воспоминания. Для историка этого недостаточно, чтобы утверждать с полной уверенностью.
Что касается самого расстрела — в 2008 году Президиум Верховного суда РФ квалифицировал произошедшее как «политическую репрессию, осуществлённую государством без предварительного следствия и суда».
Главный миф
Формула «приговор народа» — заметное упрощение. Она берёт начало в официальной риторике: «народный суд» и «воля революции» — выражения из публикаций 19 июля 1918 года. Удобная, понятная, запоминающаяся версия. «Приговор народа» — уже более поздняя и удобная формула, которая вошла в историческую память.
Проблема в том, что документы эту формулу не подтверждают. Они показывают другое: закрытое решение, подвал, исполнение и — задним числом — одобрение.
Любопытно, что и сами авторы расстрела в тексте телеграммы объясняют казнь именно тем, что царь мог избежать народного суда, а не тем, что суд состоялся. Если бы суд был, об этом написали бы прямо.
Не написали. Потому что его не было.
Самый сильный миф — не тот, который выдуман с нуля, а тот, который обёрнут в правильные слова. «Приговор народа» звучало убедительно. Только за этой формулой не было ни суда, ни присяжных, ни права на защиту. Было решение нескольких человек, подвал и одиннадцать жертв, которых привели туда не приговором, а распоряжением.