Продали Аляску за 7,2 миллиона долларов. Эта цифра гуляет по интернету, учебникам и кухонным разговорам, и почти всегда рядом с ней стоит одно и то же слово — «дёшево». А ещё иногда добавляют: «сдавали в аренду», «деньги куда-то пропали», «все сразу поняли, что это катастрофа».
Три отдельных сюжета, и с каждым придётся разбираться по очереди. Потому что вопрос тут не в том, много это или мало по нашим сегодняшним меркам. Вопрос в том, что именно решали в Петербурге в 1867 году и почему потомки назвали это решение ошибкой.
Аренды не было
Начнём с самого устойчивого мифа. Аляску не сдавали в аренду. Договор, подписанный 30 марта 1867 года государственным секретарём США Уильямом Генри Сьюардом и российским посланником Эдуардом де Стёклем, предусматривал полную и окончательную уступку территории. В первой статье речь идёт о передаче владений и доминиона, а не о временном пользовании. Никакого срока возврата, никакой концессии.
Сумма по договору — 7,2 миллиона долларов золотом. Формулировку иногда пересказывают как «мешки с золотом, привезённые в Петербург». Это уже живописная надстройка: речь о денежной сумме, зафиксированной в договоре, а не о физической перевозке металла через океан.
Дальше — сроки, в которых легко запутаться. Подписание и передача разнесены по времени. Сенат США одобрил соглашение 9 апреля, ратификация состоялась 28 мая, а официальная церемония передачи прошла в Ситке 18 октября 1867 года. Между подписанием договора и официальной передачей прошло около полугода, и путать эти две даты не стоит.
Колония, которую трудно защитить
Теперь главное: почему в Петербурге вообще согласились. Здесь соблазн объяснить всё одной причиной — мол, денег не хватало. Финансовые трудности после Крымской войны действительно были фоном, но сводить к ним всё решение — значит выкинуть из картины три четверти логики.
Первая и, пожалуй, самая весомая причина — уязвимость. После Крымской войны российское правительство смотрело на удалённые владения иначе, чем раньше. Британские территории в Северной Америке лежали рядом, а защитить Аляску из европейской части империи было трудно и дорого. Логика получалась холодная и простая: если начнётся война, колония, скорее всего, достанется Британии — и без всякой компенсации. Лучше получить деньги сейчас, чем потерять территорию потом и не получить ничего.
Вторая причина — экономическая база русской Аляски ослабла. Традиционный промысел калана, морского бобра, к 1860-м годам сдал: зверя стало меньше, торговля потеряла прежнюю доходность. Российско-американская компания сохраняла монопольную роль в регионе, но испытывала серьёзные трудности и всё больше зависела от решений правительства.
Третья причина — переориентация России на Дальний Восток. Ресурсы и внимание империи смещались туда, где были более насущные интересы и более защищаемые границы. Дальний Восток и Аляска — не одно и то же, и содержать сразу оба направления на другом конце света было накладно.
Сложим это вместе, и решение перестаёт выглядеть безумным. Дорогая в обороне колония, чей главный промысел сдаёт, рядом с потенциальным противником — а защитить её из европейской части империи трудно и дорого. Что с этим делать в 1867 году? Можно держать и надеяться. Можно укреплять, отвлекая средства с более важных для империи направлений. А можно передать за деньги тому, кто не является прямым соперником в европейской политике.
Меня здесь больше всего удивляет не сама сделка, а то, как легко позднейшая удобная версия убирает эту логику — и оставляет одну цифру на фоне золота Клондайка.
Не все в Петербурге были за
Ещё один миф — что решение было единодушным и его продавил кто-то один. Александр II утвердил продажу, но единственным автором решения его называть нельзя. Переговоры вели Сьюард и Стёкль, а внутри российского руководства существовали разные позиции.
Великий князь Константин Николаевич был одним из главных сторонников продажи: он настаивал на концентрации ресурсов на более важных для империи направлениях. Министр иностранных дел Александр Горчаков выступал против поспешного отказа от территории или по крайней мере с оговорками. Фердинанд Врангель, бывший руководитель Российско-американской компании и бывший главный администратор русских владений в Америке, указывал на потенциальную ценность Аляски.
То есть спор шёл ещё до сделки. И это меняет довольно много: история про «все ошиблись, а потом схватились за голову» не подтверждается. Возражения существовали, их слышали, решение всё равно приняли. Так обычно и выглядит политика — не единодушие, а выбор между неудобными вариантами при несогласии части тех, кто в комнате.
Глупость Сьюарда — и 37 голосов против 2
Полезно посмотреть и с американской стороны, потому что там сюжет тоже не про единодушие.
Покупку высмеивали. Приобретение называли «глупостью Сьюарда» и «ледяным ящиком Сьюарда». Но насмешки в газетах — не то же самое, что позиция государства. Сенат США одобрил договор 37 голосами против 2.
Значит, «Америка тоже считала это бессмысслицей» — упрощение. Сьюард был не одинок, а его настойчивость в итоге принесла результат. Просто насмешки запоминаются лучше, чем голосование, и переживают его на полтора столетия.
Куда пропали 7,2 миллиона — и пропали ли
Версия про «деньги исчезли» настолько живуча, что на ней стоит задержаться.
Деньги за Аляску действительно были выделены и переведены. Национальный архив США хранит казначейское распоряжение и документы о выплате 7,2 миллиона долларов. Российский дипломат Стёкль передал финансовые документы банку Riggs, после чего средства направлялись через лондонский офис Baring Brothers.
Дальше начинается то, из чего, судя по всему, и вырос миф. По документам переведено около 7,035 миллиона — меньше, чем 7,2. Разница объясняется банковской комиссией, выплатами посредникам и отдельными расходами. Часть этой истории связана с ограблением Роберта Уокера — эпизод задокументирован, но неоднозначен в деталях. Перед нами финансовая история со своими потерями, а не доказательство того, что Россия вообще ничего не получила.
Отдельно живёт версия: вся сумма ушла на строительство российских железных дорог, чуть ли не на конкретное оборудование. Документы подтверждают перевод денег на российские счета и отдельные траты, но не дают основания превращать это в доказанный единый целевой план на всю сумму. Так что честная формулировка звучит так: единый железнодорожный проект всей суммой не подтверждается. Не разоблачение и не сенсация — просто отсутствие опоры у красивой версии.
Люди, которых не позвали за стол
18 октября 1867 года территория официально перешла к США. Договор регулировал и статус жителей Аляски — это не пустая юридическая формальность, в тексте были условия на этот счёт.
Но саму сделку заключали две империи между собой. Коренные народы Аляски в переговорах не участвовали. Их землю, их промыслы и их дальнейшую судьбу решали в Петербурге и Вашингтоне, а не в поселениях на побережье. Это важно держать в голове: когда мы обсуждаем «правильное» и «ошибочное» решение, речь идёт о споре между двумя государствами, а не обо всех, кто жил на этой территории.
Когда продажа стала ошибкой
А теперь финальная перемена масштаба — та, из-за которой весь сюжет обычно и рассказывают.
В 1896 году началась Клондайкская золотая лихорадка. Позже выяснилась и нефтяная ценность региона. Именно после этого Аляска превратилась из объекта насмешек в символ выгодного приобретения, а продажа — в символ исторической ошибки России.
Заметьте тонкость. Не находки сделали сделку невыгодной в 1867 году. Они не переписывают ни текста договора, ни состояния Российской империи того момента, ни количества денег на счетах. Они сделали её такой в глазах потомков. Между решением и его оценкой пролегли десятилетия, которых участники событий не видели.
Вот здесь я бы и поставил главную точку. Продажа Аляски была ошибкой не как поступок, а как ярлык. Решение 1867 года объясняется тем, что знали и чего не знали в Петербурге и Вашингтоне, как выглядела карта того времени и какие расходы тянуло за собой содержание далёкой колонии. Участники выбирали из неудобных вариантов и выбрали тот, который казался рациональнее прочих. То, что через тридцать лет в Аляске нашли золото, делает историю драматичнее — но не превращает людей, принимавших решение, в идиотов.
Понять решение — не то же самое, что его оправдать. Просто без этого различения прошлое снова сжимается до одной цифры и одного насмешливого прозвища. А в такой упаковке от истории остаётся удобная сказка: в ней всё известно заранее, и все, кроме нас, почему-то этого не заметили.