Прутский поход Петра I: как победитель шведов сам оказался окружён и договаривался о выходе
После победы под Полтавой Пётр I — триумфатор, разбивший армию Карла XII. Спустя два года, в июле 1711-го, тот же Пётр сидит в лагере на реке Прут, который простреливается османской артиллерией, и ждёт, выпустят ли его армию из этого кольца вообще.
Между этими двумя точками нет ни измены, ни внезапной утраты полководческого таланта. Там лежит план, построенный на ресурсе, которого в нужный момент не оказалось.
На кого рассчитывали
Прутский поход задумывался не как короткий ответный рейд. После Полтавы Пётр перенёс значительные силы на юг и рассчитывал, что само появление русской армии запустит более крупный процесс: православное население Османской империи — Дунайские княжества, Болгария, Венгрия, а в перспективе и Греция — поднимется против султана.
Это была не побочная надежда, а часть стратегического замысла. Здесь и стоит искать корень всей истории.
Один реальный союзник у Петра действительно появился. 13 (24) апреля 1711 года в Луцке он подписал акт о принятии молдавского господаря Дмитрия Кантемира и Молдавского княжества под российское покровительство. Кантемир перешёл на сторону России — это не позднейшая выдумка, а факт.
Проблема в другом: возможности Молдавии оказались гораздо меньше того, что от неё ждали. А валашский господарь Константин Брынковяну обещанных войск и припасов не дал вовсе. Его объяснение — османы вошли в регион первыми, а Россия не могла гарантировать защиту Валахии — на мой взгляд, не отговорка, а трезвый расчёт человека, у которого владения стоят прямо на пути чужой армии.
Дунайских правителей удобно рисовать предателями. Только они выбирали не между добром и злом, а между двумя армиями: одна уже стояла рядом, другая была далеко и могла не успеть. Когда речь идёт о том, кто прямо сейчас способен защитить твой дом, патриотическая риторика становится куда менее убедительной.
Армия закончилась раньше войны
Здесь начинается самая недооценённая часть любой кампании — снабжение. Потому что приказы сами себя не оплачивают, а солдаты сами себя не кормят.
К концу июня в распоряжении армии оставалось продовольствия примерно на двадцать дней. С 22 по 29 июня по старому стилю войско фактически задержалось, ожидая северные обозы с хлебом. В лагере уже отмечались голод, болезни и дезертирство. Особенно тяжёлым был недостаток корма для лошадей — а без лошадей конница и артиллерия превращаются в неподвижный груз.
Дальше события пошли по плохому сценарию. Русские предполагали выйти к Дунаю и помешать переправе османской армии, но задержались. Османские войска великого визиря Балтаджи Мехмед-паши успели переправиться, соединились с крымской конницей Девлета II Гирея — и перехватили инициативу.
Теперь отступать пришлось русским, а не наоборот.
Два дня у Станилешт
9–10 июля по старому стилю, или 20–21 июля по новому, у Станилешт русский лагерь подвергся атакам и сильному артиллерийскому обстрелу.
Здесь легко поддаться соблазну красивого слова «разгром». Атаки янычар были отбиты, регулярные полки сохранили строй и дисциплину. Русская армия не рассыпалась и не побежала.
Но положение стало критическим. Люди и лошади несколько суток почти не отдыхали, в лагере ощущался голод. Не хватало продовольствия, фуража и части боевых припасов. Пути снабжения контролировала многочисленная османско-татарская конница. Кольцо не во всякий момент было абсолютно непроницаемым — возможность силового прорыва историки обсуждают до сих пор и не считают её исключённой. Но организованный отход с обозом, ранеными и артиллерией становился крайне рискованным делом.
Сейчас легко разложить всё по полочкам: карта открыта, документы собраны, финал известен. У командования на Пруте не было ни карты с готовыми последствиями, ни нашего спокойного вечера за разбором. Была только неполная картина происходящего и люди, которым несколько суток почти не давали передышки.
Решение, а не капитуляция
Обсуждались два варианта: прорываться или договариваться. Пётр согласился искать мир и дал вице-канцлеру Петру Шафирову полномочия соглашаться на самые тяжёлые условия — кроме сдачи армии в плен.
Вот это и есть главная деталь эпизода. Царь-победитель заранее разрешил своему дипломату уступить почти всё, лишь бы сохранить людей.
Переговоры вёл Шафиров. И договор, заключённый 12 (23) июля 1711 года, оказался мягче того предела, который Пётр сам считал допустимым: армия вышла из лагеря организованно, со знамёнами и большей частью артиллерии.
Почему визирь пошёл на такие условия? Единого объяснения нет, и делать вид, что оно есть, не стоит. Но логика читается. Османские цели к тому моменту были почти достигнуты: Азов возвращался и без штурма русского лагеря. А сам штурм стоил бы больших потерь и нёс риск — русская пехота только что показала, что драться умеет. Тратить армию на добивание противника, который и так отдаёт нужное, визирю было незачем.
По условиям договора Россия возвращала Османской империи Азов, обязывалась разрушить укрепления Таганрога, Каменного Затона и Новобогородицкой крепости, выводила войска из Молдавии, отказывалась от вмешательства в дела Речи Посполитой и от претензий на Правобережную Украину. Российское дипломатическое представительство в Константинополе ликвидировалось. Шафиров и генерал-майор Михаил Шереметев остались заложниками до выполнения условий. Карлу XII гарантировался безопасный выезд — сам он, кстати, добрался к месту событий слишком поздно, когда соглашение уже было заключено.
Выход из окружения не был победой. Но и капитуляцией он не был тоже. Это редкий случай, когда точная формулировка лежит между двух громких слов.
Красивая история про драгоценности
А теперь про эпизод, который знают даже те, кто про Прут больше ничего не слышал.
Популярная версия звучит так: Екатерина, будущая императрица, собрала свои драгоценности и подкупила ими османского визиря, купив этим мир и спасение армии. История эффектная. Семейное чудо на фоне военной катастрофы — что может быть лучше для пересказа.
Проблема в том, что документально она не подтверждается именно в таком виде.
Датский дипломат Юст Юль сообщал: Екатерина действительно раздала украшения офицерам и слугам на сохранение, а после заключения мира забрала их обратно. Деталь бытовая: возможно, в походе ценные вещи надёжнее распределить, чем таскать с собой.
Денежные обещания османским чиновникам тоже существовали: Шафиров запрашивал из казны крупные суммы. Только основной обоз с примерно 250 тысячами рублей и соболями прибыл через три-четыре дня после подписания договора. Великий визирь и большинство высокопоставленных получателей деньги тогда не приняли.
Получается, драгоценности Екатерины как причина мира — версия, которую источники не подтверждают. Насколько обещанные подарки вообще влияли на переговоры, точно установить нельзя, но именно легенда о покупке мира украшениями Екатерины подтверждения не имеет.
Почему же легенда так живуча? По-моему, потому что она делает историю уютнее. Огромная военно-политическая неудача превращается в рассказ о женщине, которая спасла мужа украшениями. Катастрофа становится семейным сюжетом, а сложный механизм — личным подвигом. Понять это желание легко. Только реальная Екатерина в источниках выглядит иначе: она сохраняла самообладание и поддерживала решение о переговорах. Это тоже немало. Но это не подкуп.
Что заплатили за выход
Армия вышла. Азовский флот прекратил существование. Строительство Волго-Донского канала остановилось. Азов и Таганрог были утрачены, укрепления срыты, территории переданы в 1711–1712 годах.
Южный проект Петра — тот, ради которого он в своё время брал Азов и строил флот, — был свёрнут целиком.
Это и есть точная цена Прута. Не разгромленная армия, а закрытая возможность.
Что здесь на самом деле случилось
В начале статьи решение Петра идти на юг может показаться авантюрой. После разбора оно авантюрой быть не перестаёт — но становится понятным. Расчёт на православную периферию Османской империи не был взят с потолка: Кантемир действительно присоединился к Петру. Но ожидаемого масштаба поддержка так и не получила, а сам Пётр этот ресурс не контролировал: восстание не состоялось, Молдавия оказалась слабее, чем выглядела на бумаге, Брынковяну выбрал того, кто стоял ближе, а обозы опоздали.
Крупный замысел обычно обрушивают не проигранные сражения. Его убивают несостоявшиеся ожидания — чужая поддержка, которая не пришла, опоздавший обоз, сорванное время. Армия под Полтавой, которая двумя годами раньше показала, на что способна, под Прутом сохранила строй и дисциплину. Она не была разбита. Она перестала быть инструментом той цели, ради которой шла.
Разница между этими двумя вещами — и есть вся суть кампании 1711 года.