Человека, которого считали одним из самых влиятельных лидеров революционной Франции, отправили под арест постановлением Конвента. Не после уличного бунта, не в результате военного переворота — решением того же собрания, где он ещё недавно задавал тон. Через сутки его не стало.
Если верить привычной картинке, так и свергают диктатора. С ярлыком «диктатор» только одна неловкость: единоличной власти у Максимилиана Робеспьера не было. Формально высшим органом оставался Конвент, а Комитет общественного спасения, где он работал, был коллегиальным. И всё же к лету 1794 года почти любой депутат мог всерьёз опасаться, что следующим «врагом народа» окажется он сам. Вот это противоречие и стоит разобрать: как человек, ставший главным голосом системы исключения врагов, не сумел от этой системы защититься.
Один из самых влиятельных — и без единоличного поста
Робеспьер вошёл в Комитет общественного спасения 27 июля 1793 года. Комитет создавался как чрезвычайный исполнительный орган Конвента и постепенно получил огромные полномочия — военные, внутренние и политические меры. Но рядом с Робеспьером там работали Жорж Кутон, Луи Антуан Сен-Жюст, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа, Карно и другие. Решения принимались коллективно, и приписывать все действия комитета одному человеку — удобное, но неверное упрощение.
И всё-таки его влияние было исключительным. Почему? Потому что он оказался не администратором, а голосом. В условиях войны, внутреннего политического кризиса и угрозы контрреволюции жёсткость выглядела не паранойей, а спасением Республики. Когда враг стоит у границы, требование «убрать всех, кто мешает» звучит почти разумно.
Здесь и корень всей истории. Система чрезвычайных мер выросла не из одного характера. Но у неё появилось лицо, и этим лицом стал Робеспьер. А быть лицом системы, построенной против врагов, — крайне неудобная должность.
Как устранение врагов стало нормой
Весной 1794 года внутри революционного лагеря разгромили сразу два крыла. Сначала ударили по эбертистам — радикалам, связанным с журналистом Жаком Эбером и уличной парижской политикой. Затем арестовали и казнили «снисходительных», или дантонистов, во главе с Жоржем Дантоном — депутатом Конвента и бывшим членом Комитета общественного спасения.
Арифметика этого процесса простая. Сначала устранили тех, кто требовал ещё большего насилия. Потом тех, кто требовал насилие ослабить. Обе операции выглядят логично по отдельности. Вместе они означают одно: спор идёт уже не о том, правильная ли политика, а о том, кто имеет право объявлять чужую позицию преступной.
Следующий шаг в ту же сторону — закон 22 прериаля, принятый 10 июня 1794 года. Он упростил работу Революционного трибунала настолько, что реальный выбор приговора свёлся к двум вариантам: оправдание или смерть. Национальное собрание Франции связывает с этим законом «Великий террор»: 47 дней, за которые казнили 1376 человек. Среди них — химик Антуан Лавуазье, бывший министр Кретьен де Мальзерб, поэт Андре Шенье.
Не стоит, впрочем, перегибать и в другую сторону. Робеспьер не единственный автор этого закона и уж точно не человек, лично отвечавший за все казни революции: решения принимали Конвент, оба комитета, трибунал, представители власти на местах. Это система, а не чей-то личный список. Но именно он оставался её самым заметным публичным лицом — а значит, и самой удобной мишенью для тех, кто хотел с этой системой покончить.
По-моему, 22 прериаля — это точка, после которой политическое несогласие стало почти автоматически смертельным. Не потому, что закон придумал злой человек, а потому что он убрал последнюю процедурную прослойку между подозрением и гильотиной. Вопрос «а точно ли он враг?» потерял практический смысл.
Друзей не осталось, остались подозреваемые
Летом 1794 года Робеспьер начинает терять опору, которую сам же помог выстроить. Внутри Комитета общественного спасения растут разногласия. Отношения комитета с Комитетом общей безопасности — вторым центром репрессивной власти — становятся напряжёнными. Робеспьер всё чаще отсутствует на заседаниях, а когда появляется, обвиняет неназванных депутатов в коррупции и заговоре.
Здесь я бы не спешил говорить «его подвели соратники». Ситуация проще и жёстче. Человек, который угрожает всем сразу, остаётся без устойчивого большинства — не из-за чьего-то коварства, а по арифметике страха. Если непонятно, кого именно ты назовёшь врагом, то безопаснее договориться против тебя, чем ждать своей очереди. К тому же у него не было единоличного поста, чтобы опереться на что-то помимо Конвента.
Ключевая сцена — 26 июля 1794 года (8 термидора II года). Робеспьер произносит в Конвенте длинную речь — о коррупции, заговорах и необходимости очистить власть. Конкретных имён он не называет. Именно это и напугало: если обвинение не адресовано никому, значит, оно потенциально адресовано каждому.
Дальше события пошли быстро. 27 июля 1794 года (9 термидора) Робеспьеру не дали нормально выступить, а Конвент постановил арестовать его и сторонников. Среди них оказались и те, кто ещё недавно шёл с ним в одном политическом лагере.
Ночью Робеспьер с ближайшими союзниками оказался в парижской ратуше, рассчитывая на поддержку Коммуны и Национальной гвардии. Организованного восстания в его защиту не произошло. Около половины третьего ночи его снова схватили. К этому моменту он был тяжело ранен в челюсть.
Про ранение стоит сказать отдельно. Популярная версия — попытка застрелиться — остаётся версией, а не бесспорным фактом. Для сюжета достаточно проверяемого: рана в челюсть и последующий захват. Дорисовывать сцену красивой подробностью — соблазн, который стоит перетерпеть.
Почему в его защиту не вышли? Вероятно, по той же причине, по которой он не собрал большинство в Конвенте: оказаться рядом с ним в ту ночь значило самому попасть в список. Механизм, выстроенный против врагов Республики, не различал, кто именно перед ним.
Механизм не выключился вместе с ним
28 июля 1794 года (10 термидора II года) Робеспьера отправили на гильотину вместе с Сен-Жюстом, Кутоном, своим младшим братом Огюстеном и другими сторонниками. Без обычного судебного разбирательства — по той самой логике чрезвычайного правосудия, которую он сам поддерживал.
Подчеркну одну вещь, которую обычно проглатывают. Свести 9 термидора к заранее спланированному заговору одной сплочённой группы мне кажется слишком простым решением. Доступные данные лучше объясняет временная коалиция разных противников: умеренных депутатов, части членов Комитета общественного спасения, людей, опасавшихся за собственную жизнь. Их объединило не общее будущее, а общий страх перед одним человеком. Такие союзы держатся ровно до победы — и это тоже часть механизма.
После падения Робеспьера власть перешла к его противникам, началось ослабление якобинской системы и самого Комитета общественного спасения. Но формула «Робеспьер пал — террор закончился» слишком проста. Репрессии и сведение счётов продолжались. Инструмент не исчез вместе с человеком, который громче всех говорил от его имени.
В самом начале я напомнил про деталь, которая плохо вяжется с образом всесильного диктатора: постановление Конвента об аресте, коллегиальный комитет, отсутствие единоличного поста. После разбора эта деталь уже не выглядит случайной.
Главная ошибка, по-моему, — представлять Робеспьера либо одиноким маньяком, либо невинной жертвой сговора. И то и другое удобно, потому что избавляет от самого неприятного вопроса: что происходит, когда политический конфликт превращается в вопрос жизни и смерти и превращает в оружие саму процедуру. Система, которая ищет врагов Республики, не проверяет, кто её построил и кто ею пользуется. Она просто ищет следующего. 9 термидора этим следующим оказался тот, кто говорил от её имени громче всех. Его собственные приёмы — обвинения в заговоре, разговоры об очищении власти, чрезвычайное правосудие — были применены к нему самому.